Война в Иране показала пределы влияния России и усилила её зависимость от Китая

Военный конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для Кремля, ясно продемонстрировав реальные масштабы российского влияния в мире.

Российский президент Владимир Путин практически не фигурировал в дипломатических усилиях вокруг иранского кризиса, лишь эпизодически делая заявления, не оказывавшие заметного влияния на ход событий. Это наглядно показывает реальные пределы влияния Москвы и контрастирует с агрессивной риторикой ряда высокопоставленных российских чиновников.

Ситуация вокруг Ирана закрепила представление о том, что современная Россия, несмотря на громкие заявления, фактически превратилась в державу второго порядка, скорее реагирующую на мировые события, чем формирующую их. При этом страна остаётся опасным актором, но всё чаще оказывается в стороне от ключевых глобальных договорённостей.

Представители российского руководства продолжают использовать резкую риторику в адрес западных стран на фоне напряжённых отношений с США и их союзниками по НАТО, пытаясь позиционировать Москву как самостоятельный центр силы.

Так, звучат заявления о том, что Европа якобы будет вынуждена вновь обращаться к российским энергоресурсам, а ведущих европейских политиков называют «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Подобные высказывания поддерживают и другие высокопоставленные фигуры в системе российской власти, зачастую в ещё более жёсткой форме.

Цели этой риторики понятны: попытка подорвать единство западных союзников, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и использовать любые намёки на разногласия внутри НАТО. Однако реальные параметры положения самой России выглядят куда менее впечатляюще.

Аналитики отмечают, что российская экономика испытывает серьёзное давление из‑за затяжной и крайне затратной войны в Украине, последствия которой могут надолго отразиться на обществе. Исследователи также указывают на глубоко асимметричный характер отношений Москвы и Пекина, в которых Китай обладает гораздо более широким простором для манёвра, а Россия фактически вынуждена играть роль младшего и зависимого партнёра.

При этом в рамках НАТО отдельные союзники могут позволить себе не соглашаться с Вашингтоном по ключевым вопросам, что демонстрировала и ситуация вокруг иранского направления, несмотря на раздражение в американском истеблишменте. У Москвы же едва ли есть возможность столь же свободно возражать Пекину, с учётом растущей зависимости от Китая.

Европейская комиссия заявляет, что доля российского газа в импортных поставках в ЕС сократилась с 45% в начале войны до порядка 12% к 2025 году, а также принят курс на поэтапный отказ от оставшихся объёмов. Тем самым за несколько лет был существенно ослаблен один из важнейших рычагов влияния Москвы на Европу, работавший десятилетиями.

На этом фоне публичные нападки российских официальных лиц на Великобританию, Францию и Германию выглядят скорее попыткой скрыть собственную уязвимость. В реальности именно Россия серьёзно связана военными действиями в Украине, ограничена в отношениях с Китаем и практически выведена из энергетического будущего Европы. Резкая риторика демонстрирует не столько силу, сколько признание слабости.

Одной из наиболее показательных черт иранского кризиса стало то, что ключевым посредником при согласовании прекращения огня и подготовке новых переговоров выступил Пакистан. Самые важные дипломатические контакты проходили через Исламабад, тогда как Москва не играла центральной роли даже в ситуации, когда речь шла о будущем одного из немногих оставшихся её партнёров на Ближнем Востоке.

Таким образом, Россия предстала не как незаменимая сила, а как игрок, отодвинутый на периферию. Ей не хватает доверия и авторитета, чтобы вести полноценное антикризисное управление, и она всё чаще оказывается в положении заинтересованного наблюдателя, а не архитектора договорённостей.

Сообщения о возможной передаче Москвой разведданных иранским силам для нанесения ударов по целям США не вызвали серьёзной реакции в Вашингтоне не потому, что воспринимались как неправда, а потому, что не считались существенным фактором для ситуации «на земле». Даже подписанный в январе 2025 года договор о стратегическом партнёрстве между Россией и Ираном не перерос в полноценное соглашение о взаимной обороне — фактически ни одна из сторон не располагает ресурсами для гарантированного оказания помощи другой.

Единственный ощутимый плюс для Москвы в разгар иранского кризиса носит экономический, а не стратегический характер. Доходы России увеличились благодаря росту цен на нефть, вызванному нестабильностью в Персидском заливе и решением США смягчить часть ограничений на российские нефтяные поставки. Это привело к росту бюджетных поступлений, но никак не связано со способностью Москвы управлять конфликтом или навязывать свои условия.

До этого всплеска нефтяных доходов экспортная выручка России существенно сокращалась, дефицит бюджета становился всё более чувствительной политической проблемой. По оценкам, эскалация вокруг Ирана позволила вдвое увеличить ключевые налоговые поступления от нефти за апрель — до примерно 9 млрд долларов, что стало временным облегчением для финансовой системы.

Однако подобный «подарок» рынка не является подтверждением статуса глобальной сверхдержавы. Прибыль от краткосрочных конъюнктурных изменений не равна устойчивым рычагам влияния. Страна, которая выигрывает за счёт смены санкционной или энергетической политики Вашингтона, выступает не автором правил игры, а ситуативным бенефициаром, зависящим от решений других. И подобная благоприятная обстановка может столь же быстро смениться противоположной.

Куда более серьёзной долгосрочной проблемой для Москвы становится сужение пространства для манёвра в отношениях с Пекином. Эксперты по безопасности указывают на «разрыв в зависимости», при котором Китай обладает асимметричным преимуществом, получая гораздо более широкие возможности для стратегической гибкости.

Китайская экономика и внешняя политика позволяют Пекину переориентироваться, если издержки взаимодействия с Россией возрастут. Москва же имеет меньше запасных вариантов, учитывая растущую зависимость от поставок китайских товаров и доступа к китайскому рынку, а также необходимость экспортировать в КНР подсанкционную нефть для финансирования военных действий в Украине.

Это гораздо точнее отражает текущую расстановку сил, чем устаревшие штампы об «антизападной оси». Россия в этих отношениях не является равноправным партнёром, а выступает более стеснённой стороной. Вероятно, это проявится и во время перенесённого визита президента США Дональда Трампа в Китай, намеченного на середину мая, когда Пекин будет демонстрировать, что его главный геополитический приоритет — управляемые и предсказуемые отношения с Соединёнными Штатами как с основным стратегическим соперником.

Стратегическое партнёрство с Россией, хотя и играет заметную роль для Китая, остаётся второстепенным по сравнению с задачами, связанными с Тайванем, Индо‑Тихоокеанским регионом, мировой торговлей и инвестициями. Внешнеполитические возможности Москвы всё в большей степени определяются интересами и решениями Пекина, что явно не соответствует статусу державы, претендующей на место на вершине мирового порядка. Россия действует под навязанным извне «потолком» возможностей.

Несмотря на ослабление глобальных позиций, у Кремля остаются инструменты давления, хотя ни один из них не способен радикально изменить архитектуру международной системы. Россия по‑прежнему может усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, вмешательство во внутреннюю политику, экономическое принуждение и эскалацию агрессивной риторики, включая более явные намёки на ядерный шантаж.

Москва может попытаться нарастить интенсивность боевых действий в Украине, особенно на фоне нового наступления и стагнации переговорного процесса, а также чаще применять новое высокоточное вооружение, в том числе гиперзвуковые системы. Параллельно Россия способна углублять негласную поддержку Тегерана, увеличивая стоимость вмешательства Вашингтона на Ближнем Востоке, хотя подобный курс грозит перечеркнуть любые достижения, достигнутые в диалоге с администрацией Трампа по украинскому направлению и санкциям.

Подобные действия представляют собой серьёзные угрозы, но в основном укладываются в логику поведения силы‑«спойлера», которая мешает, осложняет и повышает риски, но не обладает ресурсами, чтобы диктовать дипломатическую повестку или добиваться желаемых изменений за счёт подавляющего экономического или военного превосходства.

Таким образом, у Путина действительно остаётся определённый набор «карт», но это скорее арсенал игрока со слабой позицией, опирающегося на блеф и умение повышать ставки, чем набор инструментов, позволяющих задавать правила игры и формировать новый мировой порядок.

Военные действия в Украине и санкционное давление продолжают отражаться на российской экономике. В частности, удары украинских беспилотников по нефтяной инфраструктуре уже привели к заметному снижению добычи нефти. По оценкам, в апреле объёмы добычи могли сократиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сопоставлять текущий уровень с данными конца 2025 года, падение, по разным расчётам, может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки. Такие тенденции усиливают уязвимость бюджетной системы, несмотря на временные выгоды от повышения мировых цен.

Одновременно в Европе продолжается обсуждение дальнейших ограничительных мер в отношении граждан России, принимавших участие в боевых действиях против Украины. Рассматриваются предложения о введении запрета на въезд в ряд стран ЕС для тех, кто был непосредственно вовлечён в войну, что может стать ещё одним элементом ужесточения санкционного режима и политического давления.