Сильнее всего происходящее с интернетом в России ощущают подростки. Для них сеть — это и общение, и развлечения, и важнейший инструмент для учебы. Подростки из разных городов страны рассказали, как изменились их повседневные дела с тех пор, как появились «белые списки», регулярные отключения мобильного интернета и фактическое закрытие доступа к большинству крупных зарубежных сервисов.
Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Я установила „Макс“ один раз, чтобы посмотреть результаты олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы отключат дальше и как это повлияет на жизнь. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для молодых. Ограничения, которые они вводят, подрывают их собственный авторитет в глазах подростков.
Когда объявляют угрозу с воздуха, на улице перестает работать мобильный интернет — никому не дозвониться и не дописаться. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который работает без VPN, но Apple помечает такие аккаунты как потенциально небезопасные, и это пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться, потому что это единственный стабильный способ связи на улице.
Приходится постоянно переключать VPN: включить, чтобы зайти в одну соцсеть, выключить, чтобы открыть российский сервис, потом снова включить ради видеоплатформы. Это бесконечное переключение ужасно утомляет. При этом начинают блокировать и сами VPN, приходится все время искать новые варианты.
Блокировки сильно влияют и на потребление контента. Я выросла на YouTube — это был мой главный источник информации. Когда платформу начали замедлять, было ощущение, будто кто‑то пытается отнять часть моей жизни. Все равно продолжаю смотреть ролики там и читать каналы в мессенджерах.
Похожая история и с музыкой. Из‑за законов отдельные треки пропадают из каталогов, приходится искать их в других сервисах. Раньше я пользовалась одним крупным российским музыкальным сервисом, теперь часто переключаюсь на SoundCloud или ищу способы оплачивать зарубежные платформы.
Иногда блокировки напрямую мешают учебе — например, когда работают только сайты из «белых списков». Однажды у меня не открывался даже популярный образовательный ресурс для подготовки к ЕГЭ.
Особенно обидно было, когда перестал нормально работать Roblox. Для меня это был способ социализации: там появилось много друзей. После блокировок пришлось переводить общение в другие мессенджеры, а сама игра у меня до сих пор работает с перебоями, даже через VPN.
При этом у меня нет ощущения, что медиапространство стало полностью закрытым. Напротив, в зарубежных соцсетях я сейчас вижу больше контента из других стран, чем пару лет назад. Кажется, пользователи стали целенаправленно искать иностранные ролики и блоги, и это приводит к новым разговорам о мире и попыткам наладить общение через границы.
Для моего поколения умение обходить блокировки стало базовым навыком. Никто не хочет переходить на государственные мессенджеры, все ищут обходные пути. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем общаться, если заблокируют вообще всё, — вплоть до идей вроде переписки через сервисы, которые пока не ассоциируются с мессенджерами.
Но готовность выходить на акции протеста против блокировок у моего окружения очень низкая. Обсуждать всё это — одно, но действовать страшно. Опасения появляются именно тогда, когда речь заходит о реальных шагах, а не о разговорах.
В школе нас пока не принуждают переходить в новый отечественный мессенджер, но я боюсь, что давление начнется на этапе поступления в вуз. Уже была ситуация, когда меня вынудили установить это приложение, чтобы получить результаты олимпиады. Я указала там вымышленные данные, запретила доступ к контактам и сразу после этого удалилила программу. Чувство небезопасности не отпускает — слишком много разговоров о возможной слежке и сборе данных.
Надеюсь, что когда‑нибудь блокировки снимут, но реальность говорит об обратном: постоянно обсуждают новые ограничения, говорят, что можно полностью перекрыть VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути будет всё сложнее. Вероятно, придется переходить на российские площадки и обычные SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я понимаю, что смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за новостями, смотреть разные медиа и развивающий контент. Верю, что реализоваться в профессии можно и в нынешних условиях: журналистика — это не только политика, есть много других направлений.
Пока что я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Возможно, планы изменятся, если начнется какой‑то глобальный конфликт или произойдет что‑то совсем серьезное. В целом я понимаю, что ситуация сложная, но рассчитываю к ней адаптироваться — и рада, что хотя бы изредка появляется возможность вслух говорить о том, что нас волнует.
«Моим друзьям не до политики. Есть ощущение, что это всё „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Телеграм сейчас — центр моей ежедневной жизни: новости, общение, учебные чаты с одноклассниками и учителями — всё там. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что все вокруг научились обходить ограничения: школьники, родители, учителя. Это стало частью рутины. Я даже подумывал поднять собственный VPN‑сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока руки не дошли.
Несмотря на это, блокировки ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на недоступном в России сервисе, приходится сначала включать один сервер, потом второй. Если нужно зайти в банковское приложение, VPN, наоборот, приходится отключать — иначе оно не работает. Ты всё время дергаешься между разными настройками.
С учебой ситуация тоже непростая. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день. В такие моменты не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас давно нет, и ты в итоге просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем учебу в школьных чатах, но когда мессенджер «ложится» или работает через раз, легко пропустить важную информацию и получить плохую оценку просто потому, что не знал задание.
Особенно абсурдно выглядят официальные объяснения блокировок. Говорят, что это делается ради борьбы с мошенниками и для безопасности, но новости постоянно пишут, что мошенники переходят в «разрешенные» сервисы. Смысл происходящего становится все менее понятным. Еще раздражают заявления местных чиновников в духе: «Вы сами виноваты, мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет». От таких слов становится особенно не по себе.
С одной стороны, ко всему привыкаешь, и многое начинает казаться уже привычным и почти безразличным. С другой — временами очень злит необходимость каждый раз включать VPN, прокси и какие‑то дополнительные приложения, просто чтобы написать другу или поиграть.
Больше всего накрывает ощущение изоляции. Например, у меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты понимаешь, что речь уже не просто о неудобстве, а о том, что тебя постепенно отрезают от внешнего мира.
Я слышал про призывы выйти на акции против блокировок в конце марта, но сам идти не собирался. Кажется, большинство просто испугалось, и в итоге ничего не произошло. Мое ближайшее окружение — подростки до 18 лет. Они сидят в дискорде, играют, общаются, и им не до политики. В целом есть ощущение, что все эти события будто происходят где‑то отдельно от нас.
Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс и хочу поступить хотя бы куда‑то. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для участников военных действий и их семей можно просто не пройти по конкурсу.
После учебы собираюсь работать и зарабатывать, но, вероятно, не по специальности — хочу идти в бизнес, через знакомых и связи. Переезд за границу когда‑то казался реальным вариантом, я думал про США, сейчас максимум — соседние страны вроде Беларуси, где всё проще и дешевле. Но в итоге все равно тянет остаться в России: здесь язык, знакомые люди, привычная среда. Сложно представить, как адаптироваться в чужой стране. Наверное, уехал бы только в случае личных ограничений — если, к примеру, меня признали бы «иностранным агентом» или чем‑то подобным.
За последний год в стране стало ощутимо хуже, и кажется, что дальше всё будет только жестче. Пока не произойдет что‑то действительно серьезное — либо «сверху», либо «снизу», — эта ситуация вряд ли изменится. Люди недовольны, обсуждают это, но до действий дело не доходит. И я их понимаю: большинству просто страшно.
Если представить, что перестанут работать все VPN и любые обходы, моя жизнь изменится кардинально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, скорее всего, и к этому со временем все тоже привыкнут.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Телеграм и другие онлайн‑сервисы уже давно стали не чем‑то дополнительным, а базовым минимумом для повседневной жизни. Очень неудобно, когда для входа в привычные приложения каждый раз нужно что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.
Эмоционально всё это в первую очередь раздражает, но еще и тревожит. Я много занимаюсь английским, общаюсь с людьми из других стран, и когда они начинают расспрашивать о положении дел в России, странно осознавать, что многие просто не представляют себе, что такое VPN и зачем включать его для каждого отдельного приложения.
За последний год ситуация заметно ухудшилась. Особенно это стало очевидно, когда на улицах начали отключать мобильный интернет. Перестает работать не только один‑два сервиса — отключается вообще всё. Ты выходишь из дома и оказываешься без связи. На любые действия уходит больше времени, чем раньше. Не всегда с первого раза удается подключиться к обходным сервисам, приходится переходить во «ВКонтакте» или другие соцсети, но там есть далеко не все, с кем я общаюсь. В итоге, как только я ухожу из дома, общение с некоторыми людьми просто обрывается.
VPN и другие обходные решения тоже срабатывают не всегда. Бывает, есть буквально пара свободных минут, чтобы что‑то сделать, — включаешь сервис, а он не работает ни с первой, ни со второй, ни с третьей попытки.
Подключение VPN у меня уже стало автоматическим действием. Настроено так, что его можно включить одним движением, не заходя каждый раз в само приложение, и я уже почти не замечаю, как это делаю. Для телеграма настроены разные прокси и серверы: сначала проверяю, какой из них работает, если не подключается — отключаю и включаю VPN.
Такая автоматизация касается и игр. Например, когда мы с подругой хотим поиграть в Brawl Stars, мне приходится сначала зайти в настройки айфона, включить DNS‑сервер и только потом запускать игру — иначе ничего не открывается.
Блокировки сильно мешают учебе. На YouTube есть огромное количество обучающих роликов, я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто включаю лекции фоном. Обычно смотрю их не на телефоне, а на планшете, а там видео то очень долго грузится, то не запускается вообще. Приходится думать не о содержании урока, а о том, как пробиться к нужному материалу. На российских видеосервисах нужных мне курсов и лекций просто нет.
В качестве развлечения я смотрю блоги, в том числе о путешествиях, и слежу за американским хоккеем. Раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, приходилось смотреть записи. Теперь появились энтузиасты, которые перехватывают трансляции и переводят их на русский, так что смотреть стало проще, хотя и с задержкой.
Молодые люди, конечно, лучше взрослых разбираются в обходе блокировок, но в целом всё зависит от мотивации. Некоторым людям старшего возраста сложно освоить даже базовые функции телефона, не говоря уже о VPN и прокси. Моя мама, например, просто просит меня всё настроить, и я ей подключаю нужные сервисы. Среди ровесников же уже практически все умеют обходить ограничения: кто‑то сам занимается программированием и пишет себе решения, кто‑то узнает у друзей. Взрослые не всегда готовы тратить силы на освоение новых технологий, а если информация действительно нужна, они просят помочь детей.
Если представить, что завтра перестанет работать вообще всё, это кардинально изменит мою жизнь. Даже трудно представить, как поддерживать связь с людьми из других стран, если пропадут все привычные платформы. С кем‑то из соседних государств, возможно, еще можно будет придумать обходные варианты, но с друзьями, которые живут, например, в Англии, — уже непонятно.
Станет ли дальше сложнее обходить блокировки, сказать трудно. С одной стороны, можно перекрыть еще больше сервисов, с другой — наверняка появятся новые способы обхода. Еще пару лет назад мало кто задумывался о прокси, а сейчас ими пользуются массово. Главное, чтобы всегда оставались люди, которые придумывают новые решения.
О призывах выйти на протест против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать в таких акциях. Нам еще учиться и строить жизнь здесь, и все боятся, что один выход на улицу может закрыть множество возможностей. Это очень пугает, особенно когда видишь истории ровесников, которые после задержаний вынуждены уезжать в другие страны и начинать всё сначала.
Я рассматриваю возможность учебы за границей, хотя бакалавриат хочу закончить в России. С детства хотелось пожить в другой стране — я люблю языки и мне всегда было интересно, каково это, жить по‑другому.
Хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с доступом к интернету и в целом изменилась политическая и общественная атмосфера. Людям трудно относиться к войне спокойно, особенно когда на фронт уходят их близкие.
«Когда онлайн‑книги не открываются, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Снаружи всё это выглядит очень странно. Официально блокировки и отключения объясняют «внешними причинами», но по списку сервисов, которые в итоге перестают работать, ясно, что в первую очередь ограничивается возможность обсуждать проблемы. Иногда я сижу и думаю: мне 18, я взрослею, а впереди сплошная неопределенность. В какие‑то моменты даже возникает абсурдная мысль: неужели через несколько лет мы будем переписываться записками или голубями? Потом возвращается надежда, что когда‑нибудь это всё закончится.
В повседневной жизни блокировки заметны очень сильно. Мне уже пришлось сменить огромное количество VPN‑приложений — одно за другим перестают работать. Выходишь гулять, хочешь включить музыку, а выясняется, что нужных треков в привычном сервисе просто нет. Чтобы их послушать, приходится включать VPN, открывать видеоплатформу, держать экран постоянно активным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей — слишком много действий ради одного трека.
С общением пока всё относительно терпимо. С некоторыми знакомыми мы переключились на VK, хотя раньше я почти не пользовалась этой соцсетью. Пришлось привыкать, но сама платформа мне не очень нравится: заходишь — и лента забита странным и часто жестким контентом.
Учеба тоже страдает. На уроках литературы мы часто пользуемся онлайн‑книгами, но сайты с текстами регулярно не открываются, и приходится идти в библиотеку и искать бумажные издания. Это сильно замедляет учебный процесс. Доступ к некоторым материалам стал намного труднее.
Сильно пострадали и дополнительные занятия. У нас многие преподаватели вели бесплатные онлайн‑уроки через телеграм. В какой‑то момент всё это рухнуло: созвоны отменялись, никто не понимал, через какие сервисы продолжать. Каждый раз появлялось новое приложение, в том числе малоизвестные иностранные мессенджеры. В итоге у нас теперь три чата — в телеграме, WhatsApp и VK, и каждый раз приходится искать, что в данный момент вообще работает, чтобы просто спросить домашку или уточнить, состоится ли занятие.
Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда мне дали список литературы, оказалось, что почти ничего из этого нельзя найти в свободном доступе. Многие книги — это работы зарубежных теоретиков XX века, их нет ни в крупных российских онлайн‑сервисах, ни в бесплатных электронных библиотеках. Иногда удается найти бумажные экземпляры на маркетплейсах, но по очень высоким ценам. Недавно я увидела новости о возможном исчезновении из продажи некоторых современных зарубежных авторов, которых как раз планировала читать, и теперь не уверена, успею ли приобрести их книги.
В основном я смотрю YouTube — там и юмористические шоу, и любимые авторы. Кажется, что у многих комиков сейчас только два пути: либо они получают клеймо «неугодных», либо уходят на отечественные видеоплатформы. Последние я принципиально не смотрю, поэтому те, кто туда переехал, для меня фактически исчезли.
У моих ровесников с обходом блокировок проблем нет. Более того, подростки помладше часто разбираются в этом даже лучше. Когда в 2022 году заблокировали TikTok, нужно было ставить специальные модифицированные версии приложения — и ребята младше меня спокойно с этим справлялись. Мы же часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, как включать и выключать.
У меня самой сначала был популярный бесплатный VPN, который внезапно перестал работать. В тот день я заблудилась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и ловить там Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес, скачивала новые VPN — и они через какое‑то время тоже переставали работать. Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, она пока держится, но серверы приходится регулярно менять.
Самое неприятное ощущение — что для любых базовых действий нужно постоянно быть начеку. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон в один момент может превратиться в почти бесполезный предмет. Пугает мысль, что однажды могут отключить вообще всё.
Если VPN окончательно заблокируют, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю через него, — это уже большая часть моей жизни. И речь не только о подростках: для всех это возможность общаться с людьми из других стран, видеть, как они живут и что думают. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом мире — дом, учеба и почти ничего больше.
Если же это всё‑таки случится, почти все, вероятно, перейдут во VK. Искренне надеюсь, что не в новый обязательный мессенджер — для многих это воспринимается как крайний вариант.
Про протесты против блокировок я слышала. Учительница даже отдельно говорила нам, что лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициаторы могут использоваться спецслужбами, чтобы выяснить, кто готов выходить на улицу. Большинство в моем окружении — несовершеннолетние, и уже поэтому почти никто не рискнет участвовать в таких акциях. Я тоже, скорее всего, не пошла бы — именно из соображений безопасности, хотя внутренне иногда очень хочется высказаться.
Каждый день я слышу недовольство от знакомых, но кажется, что люди настолько привыкли к происходящему, что уже не верят в эффективность протеста. Параллельно вижу много скепсиса и даже агрессии в речи ровесников. Часто звучат фразы вроде «опять либералы», «слишком прогрессивно» — и это говорят подростки. От этого становится еще тяжелее: непонятно, это влияние семейных установок или просто усталость, которая рождает цинизм и агрессию.
В своей позиции я уверена: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда спорю, но редко — вижу, что многие уже не готовы менять мнение, а аргументы, которые они приводят, кажутся слабыми. Печально осознавать, как людям навязывают определенные взгляды, и они не хотят или не могут увидеть, как всё устроено на самом деле.
Думать о будущем очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я провела в одном городе, одной школе, среди одних и тех же людей. Постоянно думаю: стоит ли рисковать, уезжать. Обратиться к взрослым за советом тоже не очень помогает — они жили в другое время и сами не знают, что сейчас советовать.
Про учебу за границей я думаю почти каждый день. Не только из‑за блокировок, но и из‑за общего чувства ограниченности: цензура фильмов и книг, списки «нежелательных» людей, отмены концертов. Постоянное ощущение, что тебе не дают увидеть картину целиком, что‑то скрывают. Но при этом трудно представить себя одной в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный выход, а иногда — что это всего лишь романтизация и эффект «хорошо там, где нас нет».
Помню, как в 2022 году я ругалась с людьми в чатах, мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что почти никто вокруг не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров с разными людьми, я уже так не думаю. И это чувство всё сильнее перевешивает то, что я люблю здесь, в этой стране.
«VPN все время отваливается, но мы всё равно продолжаем обходить блокировки»
Егор, 16 лет, Москва
Постоянная необходимость использовать VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — это длится так давно, что воспринимается как норма. Но в быту это, конечно, мешает. Сервисы то не работают, то требуют каждый раз вручную включать и выключать VPN: зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских, наоборот, недоступна при активном VPN.
Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок не было, но мелкие проблемы случаются. Например, недавно я списывал задание по информатике: отправил его в нейросеть, получил ответ, а когда ждал код, VPN отключился, и сервис перестал отвечать. В итоге я просто зашел в другую нейросеть, которая работает без VPN, и всё решилось. Иногда не получается вовремя связаться с репетиторами, но бывает, что я сам этим пользуюсь и делаю вид, будто мессенджер не работает.
Помимо нейросетей и телеграма, мне часто нужен YouTube — и для учебных видео, и для фильмов и сериалов. Недавно, например, начал пересматривать киновселенную Marvel по хронологии. Иногда смотрю что‑то на «VK Видео» или нахожу сайты через поиск. Пользуюсь зарубежными соцсетями, иногда захожу в TikTok и Instagram. Читаю мало — либо бумагу, либо книги в одном из российских онлайн‑сервисов.
Из обходных способов я использую только VPN. Один мой друг поставил себе приложение, которое обеспечивает доступ к телеграму без VPN, но я его пока не пробовал.
Мне кажется, больше всех блокировки обходят именно молодые. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях и на платформах. Пользоваться VPN уже умеют практически все — без него трудно что‑то сделать в интернете.
Что будет дальше, не знаю. Писали, что могут ослабить блокировку телеграма из‑за раздражения людей. И я сам не считаю, что этот мессенджер как‑то особенно «дискредитирует» государственные ценности.
О митингах против блокировок я не слышал и не думаю, что мои друзья в них участвовали бы. Скорее всего, меня бы просто не отпустили родители. Да и особого интереса к этому нет: кажется, что мой голос там ничего не изменит. И странно выходить на митинг именно из‑за телеграма, когда есть более серьёзные темы. Хотя, возможно, с чего‑то надо начинать.
Вообще политика меня никогда особенно не интересовала. Я читал, что это неправильно, но честно — мне всё это кажется отстраненным. Видео, где политики кричат друг на друга и устраивают шоу, меня скорее отталкивают. Понимаю, что кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей тоталитарного режима, но сам в эту сферу вникать не хочу. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и политика — моя самая слабая тема.
В будущем хочу стать бизнесменом, это желание с детства. Я смотрел на дедушку, который занимается своим делом, и хотел быть как он. Насколько сейчас в России легко вести бизнес, я пока подробно не изучал, но понимаю, что многое зависит от ниши и конкуренции.
Блокировки по‑разному влияют на бизнес. Кому‑то даже выгодно: когда уходит часть международных гигантов, у местных компаний появляется шанс занять их место. Для тех же, кто зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, ситуация гораздо тяжелее. Жить с пониманием, что твой бизнес может в любой момент исчезнуть из‑за очередного решения властей, — очень неприятно.
О переезде всерьез я не думал. Мне комфортно жить в Москве. Когда бывал за границей, часто казалось, что там по уровню сервиса и инфраструктуры отстают от Москвы. Здесь можно заказать что‑то ночью, город кажется безопаснее многих европейских столиц, и вообще уровень благоустройства высокий. В России у меня родные и знакомые, всё понятно и привычно. Я считаю Москву очень красивой и не хотел бы жить где‑то еще.
«Это было ожидаемо, но всё равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Политикой я начала интересоваться еще в 2021 году, когда проходили протестные акции. Старший брат вовлек меня в обсуждения, я стала следить за новостями, разбираться. Когда началась война, поток тяжелых и абсурдных новостей стал таким, что я почувствовала, как буквально выгораю. У меня диагностировали тяжелую депрессию, и я поняла, что если буду продолжать смотреть всё подряд, то просто «сгорю» эмоционально.
Постепенно я перестала тратить столько эмоций на действия государства — примерно два года назад ушла в своего рода внутреннее «затворничество» в политическом плане.
Новые блокировки вызывают у меня нервный смех: с одной стороны, всё это было предсказуемо, с другой — выглядит как откровенный абсурд. Я смотрю на происходящее с разочарованием и даже некоторым презрением. Мне 17 лет, и практически вся моя жизнь прошла в интернете. В семь лет, когда я пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Сейчас значительная часть моей жизни завязана на сервисах и соцсетях, которые блокируют: телеграм, YouTube и другие. Аналогов, которые работали бы так же удобно, просто нет. Доходит до того, что блокируют даже шахматные сайты.
Последние годы телеграмом пользуются все в моем окружении, включая родителей и бабушку. Брат живет в Швейцарии, и раньше мы свободно созванивались через мессенджеры, а теперь приходится придумывать обходные пути: подключать прокси, кастомные клиенты, DNS‑серверы. При этом есть риск, что такие решения тоже собирают данные, но внутренне они всё равно воспринимаются безопаснее, чем некоторые официально продвигаемые платформы.
Еще пару лет назад я не знала, что такое прокси и DNS‑сервера. Сейчас привычка постоянно включать и выключать разные обходные решения стала почти автоматической. На ноутбуке у меня стоит отдельная программа, которая, насколько я понимаю, перенаправляет трафик мимо российских серверов для доступа к YouTube и Discord.
Блокировки мешают и развлекаться, и учиться. Раньше наш классный чат был в телеграме, теперь его перенесли во VK. С репетиторами мы созванивались в дискорде, но со временем это стало невозможно, и пришлось искать замену. Zoom еще как‑то работает, а вот один из отечественных сервисов видеосвязи постоянно лагает, заниматься там почти нереально. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций, и долго было непонятно, на что его заменить. Сейчас я использую другие онлайн‑редакторы.
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс и почти не потребляю развлекательный контент. Утром иногда листаю TikTok, чтобы проснуться — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером могу посмотреть ролик на YouTube, для чего использую программу на ноутбуке. Даже чтобы поиграть в Brawl Stars, мне приходится включать VPN.
Все мои ровесники уже умеют обходить блокировки. Разобраться в этом — почти как научиться пользоваться смартфоном. Без обходных решений большая часть интернета просто недоступна. Родители постепенно тоже втягиваются, но некоторым взрослым откровенно лень. Кому‑то проще перейти на то, что официально предлагается в качестве замены, даже если это хуже по качеству.
Я сомневаюсь, что государство остановится на уже сделанных шагах. Слишком много зарубежных сервисов еще можно заблокировать. Складывается впечатление, что все делается, чтобы доставить гражданам максимум неудобств. Не знаю, насколько это действительно главная цель, но выглядит именно так.
О призывах к протестам против блокировок я слышала, в том числе о движении, которое активно раскручивали в интернете. Честно говоря, к нему у меня мало доверия: организаторы заявляли о согласованных акциях, но позже выяснилось, что это не так. На их фоне, однако, осмелели другие активисты, которые пытались согласовать реальный митинг, и это само по себе было важным сигналом.
Мы с друзьями собирались выйти на акцию 29 марта, но в итоге возникла путаница: то отмены, то переносы дат, то вопросы с согласованием площадки. Сложно поверить, что провести что‑то легально вообще возможно. Но важен сам факт попыток. Если бы в какой‑то момент стало ясно, что акция точно пройдет и не закончится разгоном, мы бы, скорее всего, пошли.
У меня и у большинства моих друзей довольно либеральные взгляды. Это не столько «интерес к политике», сколько желание хотя бы как‑то обозначить свою позицию. Понимая, что один митинг ничего кардинально не изменит, всё равно хочется сделать хотя бы маленький шаг.
Честно говоря, будущего в России я для себя не вижу. Я очень люблю страну — её культуру, язык, менталитет, — но понимаю, что при нынешнем курсе у меня мало шансов устроить здесь нормальную жизнь. Я не хочу жертвовать собственным будущим только ради того, что люблю своё место рождения. Очень хотелось бы остаться, но в одиночку я ничего не изменю. Люди у нас в большинстве пассивны, и это понятно: любые действия несут большие риски. Уличные акции здесь — не то же самое, что в Европе.
Я планирую поступить в магистратуру в одной из европейских стран и пожить там какое‑то время. Если в России ничего не изменится, возможно, останусь там насовсем. Чтобы мне захотелось вернуться, нужно, как минимум, изменение власти и отход от нынешнего авторитарного курса.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться случайно сказать лишнее. Не бояться обнять подругу на улице и думать, что кто‑то может обвинить нас в «пропаганде». Постоянный контроль и страх сильно бьют по психике, которая и так у многих подростков не в лучшем состоянии.
«Интернет — базовая потребность, но нас учат жить без него»
Истории этих подростков из разных регионов России похожи: блокировки и отключения интернета стали фоном повседневной жизни, а умение обходить ограничения превратилось в обязательный навык, как чтение или умение пользоваться смартфоном. Но за техническими деталями — постоянным переключением VPN, поиском работающих прокси, сменой DNS‑серверов — стоит гораздо более тяжелое ощущение: чувство изоляции, неопределенности и страха за будущее.
Для многих героев интернет — это не только развлечения, но и учеба, связи с близкими за границей, планы на образование и профессию. Потеря доступа к глобальной сети воспринимается как прямое ограничение жизненных перспектив. При этом большинство подростков признаются, что не готовы к открытым протестам из‑за риска для себя и своих семей. Их ответ — тихая адаптация, поиск обходных путей и размышления о возможном отъезде.
Пока взрослые спорят о политике и безопасности, молодое поколение учится жить в реальности, где телефон в любой момент может превратиться в «кирпич», а доступ к знаниям, друзьям и возможностям — в привилегию тех, кто успел найти очередной рабочий способ обойти блокировку.
