После начала масштабных блокировок интернет‑сервисов и кампании против VPN российские власти столкнулись с волной критики даже со стороны людей, которые раньше предпочитали публично молчать. Многие впервые за годы войны России с Украиной задумались об эмиграции. На этом фоне политологи заговорили о том, что действующая система подходит к черте внутреннего раскола: курс на жесткий цифровой контроль вызывает недовольство как в обществе, так и внутри элит.
Политолог Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что у режима накапливаются системные проблемы, за последние месяцы стало заметно больше. Общество давно свыклось с постоянным ростом запретов, но сейчас ограничения вводятся с такой скоростью, что люди не успевают к ним адаптироваться. Все чаще они затрагивают повседневные потребности и поведение каждого пользователя.
За два десятилетия россияне привыкли к удобной цифровой инфраструктуре: пусть она и напоминает «цифровой концлагерь», зато множество услуг и товаров стало доступно быстро и относительно качественно. Даже первые военные ограничения почти не разрушили эту модель: заблокированные западные соцсети не играли ключевой роли, популярные сервисы продолжали работать через VPN, а аудитория мессенджеров просто мигрировала с одной платформы на другую.
Теперь же привычный цифровой мир начал рассыпаться буквально за считаные недели. Сначала — продолжительные сбои мобильного интернета, затем — блокировка Telegram и попытка загнать аудиторию в государственный мессенджер MAX, а после — удар по VPN‑сервисам. Телевидение стало продвигать идею «цифрового детокса» и возвращения к офлайн‑общению, но такая риторика слабо сочетается с образом жизни глубоко цифровизированного общества.
Силовики задают курс, элита саботирует
Политические последствия происходящего до конца не понимают даже во власти. Инициатива по закручиванию цифровых гаек исходит от спецслужб, при этом полноценного политического сопровождения у этой кампании нет, а исполнители в правительстве и профильных ведомствах нередко сами относятся к ней критически. Над всей конструкцией — президент, который дает общее одобрение, не вдаваясь в технические детали.
В итоге жесткий курс на форсированные интернет‑запреты сталкивается с негласным саботажем на средних уровнях власти, открытой критикой даже со стороны лоялистов и растущим ропотом бизнеса, временами переходящим в панику. Общему раздражению способствуют системные и масштабные сбои: вчерашние базовые операции — от онлайн‑платежей до связи — внезапно оказываются недоступны.
Для среднего пользователя картина выглядит так: интернет работает с перебоями, видео не отправляются, дозвониться сложно, VPN постоянно «падает», банковской картой расплатиться нельзя, снять наличные тоже порой не удается. Сбои со временем устраняют, однако ощущение уязвимости и страха остается.
Выборы под знаком цифрового хаоса
Нарастающее недовольство совпало по времени с подготовкой к выборам в Государственную думу. Речь идет не о том, сможет ли власть добиться нужного результата, — исход в этом смысле предрешен, — а о том, как провести голосование без технических сбоев в условиях, когда ключевой информационный контур выходит из‑под контроля политического блока, а инструменты реализации болезненных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в продвижении мессенджера MAX, в том числе по финансовым соображениям. Но они привыкли к автономному Telegram, его развитым сетям распространения информации и сложившимся за годы правилам игры. Там сосредоточена почти вся электоральная и политическая коммуникация.
Государственный мессенджер, напротив, полностью прозрачен для спецслужб. Любая информационная и политическая активность внутри него, часто переплетенная с коммерческими интересами, легко контролируется. Для бюрократии и политических менеджеров переход на MAX означает не просто координацию с силовиками, а резкое усиление собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
Тенденция, при которой силовые структуры последовательно подминают под себя внутреннюю политику, сложилась не вчера. Однако формальный контроль за выборами по‑прежнему остается в руках внутриполитического блока, а не специализированных служб. Там, при всей нелюбви к иностранным платформам, раздражены тем, как именно силовики ведут борьбу с ними.
Кураторов внутренней политики тревожит растущая непредсказуемость и сокращение их влияния на ход событий. Решения, которые определяют отношение общества к власти, принимаются мимо них. К этому добавляется неопределенность военной стратегии в Украине и непрозрачные дипломатические шаги, что еще сильнее запутывает картину.
Подготовка к выборам превращается в задачу с неизвестными: в любой момент новый технологический сбой может круто изменить общественные настроения, неясно даже, будет ли голосование проходить в условиях формального «мира» или военной эскалации. В такой обстановке акцент неизбежно смещается к административному принуждению, а идеология и нарративы отходят на второй план. Так сужается пространство для маневра у тех, кто отвечает за политическую тактику.
Война дала силовым ведомствам широкие полномочия продавливать нужные им решения под предлогом абстрактной безопасности государства. Но чем дальше идет эта логика, тем сильнее она подрывает безопасность конкретных людей и институтов — жителей прифронтовых регионов, бизнеса, бюрократии.
В угоду цифровому контролю под удар попадают жизни тех, кто не получает своевременных оповещений об обстрелах, интересы военных, испытывающих трудности со связью, и малый бизнес, не способный выжить без онлайн‑продаж и рекламы. Даже задача проведения пусть и несвободных, но убедительных с точки зрения статистики выборов отходит на второй план по сравнению со стремлением установить полный контроль над интернетом.
Так формируется парадоксальная ситуация: не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают чувствовать себя менее защищенными из‑за постоянного расширения полномочий государства в сфере контроля. После нескольких лет войны в системе по сути не осталось структур, способных уравновесить влияние спецслужб, а роль президента все больше напоминает роль арбитра, ограничивающегося формальными санкциями на уже подготовленные решения.
Стареющее руководство и растущий внутриэлитный конфликт
Публичные заявления главы государства показывают, что он дал силовикам «зеленый свет» на новые ограничения, но вместе с тем демонстрируют его отстраненность от технических и политических нюансов происходящего. Это лишь усиливает ощущение, что решения принимаются узкой группой «профессионалов» без реального политического контроля.
При этом и для самих силовиков ситуация не выглядит беспроблемной. Несмотря на военное положение и усиление карательных практик, институциональная архитектура режима до сих пор в общих чертах напоминает довоенную. Сохраняется влияние технократов, определяющих экономическую политику, крупного бизнеса, обеспечивающего поступления в бюджет, и внутриполитического блока, который после перераспределения полномочий получил дополнительные рычаги и за пределами страны. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и вопреки их интересам.
Это ставит вопрос о дальнейшем балансе сил. Сопротивление внутри элит подталкивает спецслужбы к еще более жестким шагам, толкает их к попытке радикально перестроить систему под собственные задачи. Публичные возражения даже лояльных комментаторов могут повлечь новую волну репрессий.
Дальнейшая развилка зависит от того, удастся ли этим давлением сломить недовольство элит или же оно, наоборот, усилится. На ситуацию накладывается фактор стареющего лидера, который, по мнению многих наблюдателей, не предлагает ни четкого пути к миру, ни стратегии военной победы, слабо разбирается в текущих процессах и не стремится вмешиваться в работу силовых «профессионалов».
Преимущество действующего руководителя на протяжении десятилетий заключалось в образе силы и контроля. Если эта опора размывается, он становится малоинтересен даже для тех, кто прежде опирался на его авторитет. На этом фоне борьба за новую конфигурацию воюющей России объективно входит в активную фазу — и цифровые репрессии становятся одним из ключевых фронтов этого конфликта.
