Военная экономика России: тяжёлое наследие и хрупкий потенциал для мирного перехода

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Они останутся центральной темой для любой власти, которая действительно попытается провести трансформацию и запустить восстановление.

Прежде чем говорить о наборе проблем, важно обозначить оптику. Экономические последствия войны можно рассматривать через макростатистику, отраслевые показатели или состояние институтов. Здесь акцент смещён на то, как все эти изменения почувствует обычный человек и что это будет означать для политического перехода. В конечном счёте именно это восприятие и определит, насколько успешными окажутся любые реформы.

К началу 2020‑х годов российская экономика уже не была чисто сырьевой. В 2021 году несырьевой неэнергетический экспорт достиг примерно 194 млрд долларов — около 40% от общего вывоза. В эту корзину входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружение. Это был сформировавшийся за годы диверсифицированный сектор, обеспечивавший не только валютную выручку, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на мировых рынках.

Военные действия нанесли по этому сегменту один из самых сильных ударов. По оценкам, в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт составил около 150 млрд долларов — почти на четверть меньше пикового довоенного уровня. Больше всего просел высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 43% ниже показателей 2021‑го. Для продукции с высокой добавленной стоимостью доступ к ключевым западным рынкам оказался фактически закрыт.

Санкционные ограничения перекрыли поток технологий, необходимых для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. Парадоксально, но именно та часть экономики, которая обещала долгожданную диверсификацию, столкнулась с максимальным давлением, тогда как нефтегазовый экспорт за счёт перенаправления потоков удержался значительно лучше. Зависимость от сырья, которую годами пытались смягчить, только усилилась — и это произошло на фоне утраты рынков сбыта для несырьевых товаров.

К сужению внешних возможностей добавились давние структурные деформации. Ещё до 2022 года Россия входила в число стран с максимальной концентрацией богатства и высоким имущественным неравенством. Два десятилетия жёсткой бюджетной политики, при всей их макроэкономической логике, обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: жилой фонд, дороги, коммунальные сети и социальные объекты развивались на «голодном пайке».

Параллельно шла глубинная централизация бюджетных ресурсов. Регионы лишались налоговых полномочий и финансовой самостоятельности и постепенно превращались в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное самоуправление без ресурсов и реальных полномочий не может ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни вырабатывать стимулы для развития территорий.

Институциональная среда также деградировала. Судебная система перестала обеспечивать надёжную защиту контракта и собственности от произвольного вмешательства государства, а антимонопольное регулирование действовало избирательно. В такой среде правила меняются по усмотрению силовых органов, что подталкивает бизнес к коротким горизонтам планирования, офшорным схемам и уходу в серую зону вместо долгосрочных инвестиций.

Война наложила на это наследие новые процессы, резко усилив перекосы. Частный сектор оказался под двойным давлением: его выдавливает расширяющийся государственный бюджет с его административными практиками и налоговыми изъятиями, а сами механизмы рыночной конкуренции разрушаются.

Малый бизнес сперва получил новые ниши после ухода зарубежных компаний и благодаря спросу на обходные схемы поставок. Но уже к концу 2024 года стало ясно, что инфляция, высокие кредитные ставки и невозможность долгосрочного планирования сводят эти преимущества на нет. С 2026 года заметно снижен порог применения упрощённой системы налогообложения — фактически это сигнал многим владельцам небольших компаний, что в действующей модели для них почти не остаётся пространства как для самостоятельных предпринимателей.

Отдельная проблема — макроэкономические дисбалансы, накопленные за годы «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост формальных показателей, однако он опирался не на расширение реального предложения товаров, а на наращивание военных расходов. Отсюда — устойчивое инфляционное давление, которое центральный банк пытается сдерживать монетарными методами, не влияя на главный источник роста цен. Высокая ключевая ставка фактически блокирует кредитование гражданских отраслей, но не затрагивает оборонный сектор, для которого деньги поступают по другим каналам. С 2025 года рост фиксируется главным образом в отраслях, завязанных на военное производство, в то время как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс сам по себе не исчезнет — его придётся целенаправленно сглаживать в переходный период.

Официальная безработица находится на рекордно низких уровнях, но за этим стоит гораздо более сложная картина. В оборонном комплексе занято порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий в отрасль дополнительно пришло около 600–700 тысяч работников. Предприятия ВПК предлагают зарплаты, с которыми гражданский сектор не может соперничать, и это втягивает инженеров и квалифицированные кадры в производство продукции, которая в буквальном смысле сгорает на поле боя.

Важно не преувеличивать масштаб милитаризации: оборонный комплекс не стал основной частью экономики по совокупному выпуску. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно оборонный сектор выступает почти единственным драйвером роста: по оценкам аналитиков, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что экономика целиком превратилась в военную, а в том, что основной растущий сегмент производит продукцию, не создающую ни долгосрочных активов, ни гражданских технологий, а затем уничтожается в ходе боевых действий.

Одновременно массовая эмиграция лишила страну значительной части наиболее мотивированных и мобильных работников.

В переходный период рынок труда столкнётся с парадоксом: дефицит специалистов в растущих гражданских отраслях будет сосуществовать с избытком занятых в сокращающемся оборонном секторе. Переток между ними не автоматически: токарь на оборонном заводе в депрессивном городе не превращается по одному щелчку в востребованного работника высокотехнологичной гражданской отрасли.

Демографический кризис тоже не возник с нуля. Уже до войны страна входила в неблагоприятную траекторию старения населения, низкой рождаемости и сокращения численности трудоспособного поколения. Военные действия превратили управляемый долгосрочный вызов в острую проблему: сотни тысяч погибших и раненных мужчин трудоспособного возраста, отъезд молодых и образованных, резкое падение числа рождений. Преодоление этого кризиса потребует лет целенаправленной работы — программ переобучения, региональной политики и стимулирования рождаемости, и даже успешные меры не отменят того факта, что последствия будут ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — будущая роль оборонного комплекса в случае прекращения активных боевых действий при сохранении действующего политического режима. Военные расходы, вероятно, снизятся, но не кардинально: логика поддержания высокой «боеготовности» в условиях нестабильного мира и глобальной гонки вооружений сохранит значительную долю милитаризованных расходов. Простое прекращение огня не устраняет структурную проблему, а лишь несколько уменьшает её остроту.

Уже сейчас можно говорить о сдвиге экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение дефицитных ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным бизнесом — всё это элементы мобилизационной экономики, выстраиваемой не одним указом, а повседневной практикой чиновников, вынужденных выполнять поставленные сверху задачи при всё более жёстких ограничениях по ресурсам.

После накопления критической массы таких изменений вернуться к более рыночной модели будет очень трудно — так же, как после первых советских «пятилеток» и коллективизации уже практически невозможно было вернуться к логике НЭПа.

За четыре года, пока внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, внешний мир радикально изменился. Искусственный интеллект становится базовой когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей, «зелёная» энергетика в ряде стран уже выгоднее традиционной, а автоматизация делает рентабельным то, что десять лет назад считалось экономически недостижимым.

Это не набор тенденций, которые можно просто «прочитать и понять». Речь о смене реальности, которую возможно осмыслить только через участие: через собственный опыт внедрения новых технологий, ошибок адаптации и выработки интуитий о том, как устроена обновлённая экономика. Россия во многом осталась в стороне именно от практики участия.

Поэтому технологический разрыв — это не только отставание в оборудовании и навыках, которое можно попытаться перекрыть импортом и переобучением. Это ещё и культурный, когнитивный зазор: управленцы и предприниматели, ежедневно работающие в среде, где ИИ — повседневный инструмент, энергопереход — данность, а коммерческий космос — часть инфраструктуры, мыслят иначе, чем те, для кого всё это остаётся абстракцией.

Преобразования в стране только начнутся, а мировые правила игры уже обновлены. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама норма изменилась. Это делает инвестиции в человеческий капитал, а также возвращение части диаспоры не просто желательными, а структурно необходимыми: без людей, понимающих новую реальность изнутри, даже самый правильный набор политических решений не даст ожидаемого эффекта.

Несмотря на тяжесть наследия, у экономики остаётся потенциал выхода на мирную траекторию. Главный источник будущего «мирного дивиденда» связан не с тем, что возникло благодаря войне, а с тем, что станет возможно после её завершения и смены приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с ведущими экономиками, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от сверхжёстких процентных ставок. Без этого полноценное восстановление невозможно.

Одновременно четыре года вынужденной адаптации породили несколько потенциальных опор, которые при определённых условиях можно использовать в переходный период. Это не готовые ресурсы, а условные возможности, каждая из которых начнёт работать только при наличии институциональных гарантий.

Во‑первых, дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК обострили нехватку людей. Без этих факторов дефицит тоже нарастал бы, но гораздо менее резко. Для экономики это не подарок, а жёсткое принуждение, однако дорогой труд в нормальной среде стимулирует автоматизацию и технологическую модернизацию: когда наём новых людей обходится слишком дорого, бизнес начинает вкладываться в производительность. Но этот механизм заработает только в связке с доступом к современным технологиям и оборудованию. В противном случае дорогой труд превращается в стагфляцию: издержки растут, а выпуск — нет.

Во‑вторых, капитал, вынужденно оставшийся в стране. Санкции и ограничения на вывоз средств за рубеж сделали привычный сценарий бегства капитала гораздо сложнее. При наличии реальной защиты прав собственности эти деньги могли бы стать источником внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий запертый капитал уходит не в производство, а в недвижимость, наличную валюту и иные защитные активы. Локализованные средства превращаются в инвестиционный ресурс только там, где собственник уверен, что его активы не будут произвольно экспроприированы.

В‑третьих, вынужденный разворот к локальным поставщикам. Под давлением санкций крупные компании стали искать отечественных контрагентов в тех нишах, где ранее почти всё завозилось из‑за рубежа. Несколько структур целенаправленно начали формировать новые производственные цепочки внутри страны, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Так возникли зачатки более диверсифицированной промышленной базы — но они будут полезны только при восстановлении конкурентной среды. В противном случае локальные поставщики станут лишь новыми монополистами под государственной крышей.

В‑четвёртых, расширение пространства для целевых государственных инвестиций. Долгое время любые разговоры о промышленной политике, инфраструктурных программах или значимых бюджетных вложениях в человеческий капитал упирались в почти идеологическую установку: «государство не должно вмешиваться, накопление резервов важнее расходов». Эта установка отчасти сдерживала откровенное расхищение ресурсов, но одновременно блокировала и разумные инвестиции в развитие. Военные расходы фактически сняли этот барьер — худшим из возможных способов, но всё же открыв окно возможностей для дискуссии о государстве как инвесторе в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров.

Важно различать два облика государства: как собственника и регулятора, чрезмерное расширение которого душит частную инициативу, и как института, способного в переходный период целенаправленно вкладываться в развитие. Бюджетная стабилизация остаётся необходимой целью, но в реальном временном горизонте нескольких лет, а не как требование немедленной жёсткой консолидации, чреватой срывом самого перехода.

В‑пятых, новая география деловых связей. За годы войны, когда прежние направления сотрудничества резко сузились, российские компании — и государственные, и частные — укрепили контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это продукт вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но эти связи уже существуют у конкретных людей и организаций. При смене политических приоритетов они могут стать основой для более равноправного сотрудничества, а не только для продажи сырья по заниженным ценам и закупки импортных товаров по завышенным.

Все перечисленные опоры — лишь дополнение к главному приоритету, а не его замена. Восстановление нормальных технологических и торговых связей с развитыми странами остаётся ключевым условием реальной диверсификации и роста производительности.

Объединяет эти точки одно: они не работают по отдельности и не запускаются автоматически. Каждая требует сочетания правовых, институциональных и политических предпосылок и у каждой есть риск вырождения в противоположность. Дорогой труд без доступа к технологиям превращается в стагфляцию, запертый капитал без защиты прав — в мёртвые активы, локализация без конкуренции — в новую монополию, активное государство без контроля — в источник ренты. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок всё исправит сам: предстоит целенаправленно создавать условия, в которых накопленный потенциал сможет реализоваться.

Экономическое восстановление — не только технический процесс. Политический исход реформ будет определяться не узким кругом элит и не активными меньшинствами, а «середняками» — домохозяйствами, чья повседневная жизнь зависит от стабильности цен, наличия работы и предсказуемости порядка. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьёзным сбоям привычного уклада. Они и формируют массу повседневной легитимности — и именно через их ощущения новый порядок будет получать или терять поддержку.

Важно чётко понимать, кого считать бенефициарами военной экономики в широком смысле. Речь не о тех, кто был напрямую заинтересован в продолжении боевых действий и зарабатывал на них, а о социальных группах, чьи доходы и возможности в последние годы были связаны с военным заказом или с вынужденной перестройкой хозяйственной модели.

Первая группа — семьи контрактников, чьё благосостояние напрямую зависит от военных выплат и надбавок. После завершения активной фазы их доходы могут быстро и заметно сократиться. Речь идёт о миллионах людей.

Вторая группа — работники оборонных предприятий и смежных производств. Это 3,5–4,5 млн занятых, а вместе с семьями — до 10–12 млн человек. Их занятость держится на объёме оборонного заказа, но многие из них обладают реальными инженерными и производственными компетенциями. При продуманной конверсии часть этих навыков можно перенаправить в гражданские отрасли.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производств, которые получили новые ниши после ухода иностранных компаний и введения ограничений на поставки их продукции. К ним же можно отнести бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос из‑за изоляции и сокращения зарубежных поездок. Называть этих людей «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу выживания в новых условиях и наработали компетенции, которые в переходный период могут стать важным ресурсом.

Четвёртая группа — предприниматели, выстроившие параллельную логистику и схемы обхода ограничений, помогая производителям поддерживать деятельность под внешним давлением. Здесь уместна аналогия с 1990‑ми: тогда возник челночный бизнес и целая индустрия бартерных и взаимозачётных операций. Это был рискованный и зачастую «серый» бизнес, но именно там формировались предпринимательские навыки, которые позже стали основой легального сектора. В более здоровой среде опыт работы на сложных рынках и умение строить сложную логистику могут быть переориентированы на задачи развития.

Инструментальные данные о численности третьей и четвёртой групп ограничены, но, по приблизительным оценкам, все четыре категории вместе с членами семей могут включать не менее 30–35 млн человек.

Отсюда главный политико‑экономический риск переходного периода: если большинство граждан проживёт его как время падения доходов, роста цен и нарастающего хаоса, то демократизация будет восприниматься как режим, принёсший свободный выдох меньшинству, а большинству — инфляцию и неопределённость. Для многих именно так выглядели 1990‑е, и этот опыт до сих пор подпитывает ностальгию по «порядку», на которой держится нынешняя модель власти.

Это не означает, что ради лояльности перечисленных групп реформы нужно откладывать или смягчать до бессодержательности. Это означает, что они должны проектироваться с учётом того, как конкретные меры будут ощущаться разными категориями людей. У каждой из групп свои страхи и свои ожидания, и к ним нужен различный подход — от адресной поддержки до программ переквалификации и компенсационных механизмов.